Цифровые рептилоиды

Повесть-фантасмагория «Цифровые рептилоиды» – третья часть цикла, в который входят повести   «University» и «Стикс».

Образность и местами резкость изложения определяет ее читательскую аудиторию, как 18+.

 

Да здравствует Первое мая  

 

В теплый апрельский день доцент Семен Семенович Горбуньков зашел в аудиторию, в которой у него была назначена встреча с новой заведующей кафедрой. Он машинально сел за третью парту на место у открытого окна и тут же смачно выругался:

– Пятый раз сюда попадаю! – возведя вверх очи пожаловался кому-то ученый поэт.

На самом деле раз был не пятый, а семнадцатый; что так влекло творческую натуру именно сюда — сказать трудно: ровно пятнадцать раз доцент давал себе твердое обещание не садиться за эту парту ни при каких условиях.

Парта была полностью испещрена мелкими рисунками: маленькими вагончиками, которых Семен Семенович, когда ему как-то было нечего делать насчитал сто тридцать восемь. А сверху красовалась надпись: «Если ты не голубой нарисуй вагон другой». «Чушь полнейшая! – подумал про себя Горбуньков, первый раз попав за эту парту. – Неужели кто-то на это покупается?» Но вагон нарисовал. А когда однажды они с профессором Бартом присели за эту парту, чтобы поговорить и профессор не нарисовал вагончик, хотя доцент и рассказал ему о надписи, то у Горбунькова после этого всегда были большие сомнения стоит ли здороваться за руку  с профессором. Но он все-таки здоровался, потому что был, как сам говорил, «выше предрассудков».

Сам же он нарисовал уже шестнадцать вагончиков, делая это невзирая на то, что как раз над партой было установлено видеонаблюдение, выводившее все, что он делал на пульт охраны вуза, а может именно в силу этого и чувствовал себя обязанным вновь и вновь делать рисунки, попадая за «проклятую» парту.  Начальник охраны Митрич, которого Горбуньков учил писать стихи, беря в качестве платы умеренное количество самогона, однажды прозрачно намекнул своему учителю, что его деятельность не является секретом для вузовских охранников:

– Ты доказал нам много раз,

Что ты совсем не …

На последнем слове Митрич почему-то закашлялся, и, несмотря на настоятельные просьбы Горбунькова, слова членораздельно так и не произнес. Но доцент понял, что все делал правильно, потому что у охранников даже тени сомнений не возникало в том, стоит ли пожать его руку. Поэтому сейчас, без тени сомнения,  поэт рисовал на парте свой семнадцатый вагон, а всего сто тридцать девятый.

За этим занятием и застала его заведующая кафедрой Даздраперма Вонифатьевна. Это была уже немолодая женщина, имя которой наложило определенный отпечаток на ее судьбу. Ее дед был священник, а отец — пламенный коммунист. Дед назвал сына по святцам, а отец дочь советским именем, означавшим «Да здравствует Первое мая». Сочетание имени с отчеством было престранным, но имя  менять не пожелала. Даже, когда в конце восьмидесятых вышла замуж за очень верующего мужчину, и ей пришлось для вступления в брак креститься с именем Дарья, в паспорте Даздраперма оставила прежнее имя. Мужу она разрешала называть ее Дашенькой, а остальным исключительно Даздраперма Вонифатьевна.

Заведующая кафедрой корила себя за то, что разрешила мужу их дочь назвать по святцам. До шестнадцати лет девушка терпеливо несла крест имени Просдока, несмотря на насмешки сверстников, но когда в шестнадцать лет мальчик, который ей нравился, отказался с ней встречаться по причине странности ее имени, девушка, несмотря на протесты отца, твердо решила имя сменить. Но сменить не только в паспорте, но и в церкви.  Первый священник, к которому она обратилась с таким вопросом, попытался утешить ее тем, что у имени Просдока есть и другая форма звучания —  Проскудина, и она  вполне может так себя называть. Проскудиной девушка быть также категорически не хотела. В поисках решения вопроса она дошла до епископа, который не увидел проблемы в ее желании, а просто прочитал ей новую молитву на наречение имени. Отвергнув предложения стать Пульхерией или Прасковьей, девушка стала Катей, как давно мечтала, и сменила паспорт.

Имя стало и причиной начала многолетней дружбы Даздрапермы Вонифатьевны с Гвампидоклой Прокофьевной  Бдыщ, которая в настоящее время работала доцентом у нее на кафедре. Имя  Гвампидокла означало  Главная мировая поэтесса и докладчица. Сложно сказать, повлияло ли имя на то, что госпожа Бдыщ стала признанной в определенных кругах поэтессой, но признание было налицо:  литературный журнал «Закат солнца поэзии» удостоил ее звания лучшего автора дополнительного номера, хотя Горьбуньков, видимо, из зависти, и говорил, что никаких дельных стихов Гвампидокла Прокофьевна писать не умеет, а лучшее из написанного ей:

Мои стихи

Вам не хи-хи!

Но мало ли кто чего говорит, ведь не ему же кроме упомянутой награды посвятили целую страницу литературной  газеты «Луна Чарского».

– Семен Семенович, – недовольно сказала Даздраперма Вонифатьевна, глядя на то, как доцент старательно рисует новый вагончик.

Тот испуганно поднял глаза, но тут же сделал вид, что ничего не делал, а слова о порче вузовского имущества не имеют к нему никакого отношения.

Но завкафедрой хотела поговорить с ним по другому вопросу: в конце апреля в вузе планировалось завершить период дистанционного обучения, на который перешли из-за пандемии коронавируса (если ничего не сорвется, а сорваться может), и с первого мая начнут очные занятия (если майские праздники сделают учебными днями как грозились).

Ненавидевший дистанционные формы обучения, Горбуньков встал и крикнул:

– Да здравствует Первое мая!

–  Это вот что сейчас было такое? – недовольно поинтересовалась Даздраперма Вонифатьевна.

– Моя душа сейчас узнала

Про это новое начало,

Что вновь смогу учить детей.

И потому я так ликую,

И всей душою торжествую –

Я не люблю компьютер сей! – ответил ей Горбуньков.

– Ну-ну, – с подозрением пожав плечами, ответила заведующая кафедрой, посчитавшая, что возглас Горбунькова на самом деле был формой насмешки над ней, на которые этот «недопоэт», как называла его Гвампидокла Прокофьевна, был еще как горазд.

 

  Бенджамин Фах

 

– Представляешь, – оживленно жестикулируя, почти кричал Горбуньков Барту, – что творится в городе N?

– Город N – это какой именно? – спокойно поинтересовался профессор.

– Как будто и не понимаешь! Где у нас сейчас революционная ситуация?

– Прямо-таки и революционная? – усмехнулся Барт.

– Ну да. Когда одни не хотят, а другие не могут…

– Тогда им проще договориться: хуже, когда одни хотят, а другие не могут или когда одни могут, а другие не хотят.

– Еще профессор называется! – укоризненно посмотрел на Карла Владимировича доцент.

– И справка есть, – невозмутимо подтвердил тот.

– Но ты хоть в курсе, что там произошло?

– Ну, расскажи.

А произошло в городе N следующее. Местный пьяница Боря Ëлкин, по прозвищу Бенджамин Фах, которого в народе звали «черный», потому что убеждения запрещали ему мыться,  попал в обезьянник за пьяный дебош в центре города, когда он по своей инициативе подошел к полицейскому и ударил его. Удар был не очень сильный, и полицейский даже думал про то, чтобы потом спустить все на тормозах, но в обезьянник Борю отвез. И надо же было такому произойти, что задержанный утром умер из-за того, что ему не дали опохмелиться.

Либеральная оппозиция тут же подняла огромный шум, выведя на улицу тысячи друзей невинно пострадавшего. Друзей они определили следующим образом: каждый, кто согласился выйти на улицу за три пузырька боярышника, тем самым автоматически подтверждал, что он друг Бори.

Многие из них были с плакатами, на которых крупными буквами значилось: «Я МЫ ФАХ». Таким давали по пять пузырьков боярышника, потому что нести плакаты тоже непросто, это дополнительные усилия, забирающие значительное количество жизненной энергии и в силу этого требующие определенной подпитки.

Профессор местного университета, член партии «Тыковка» господин Зубков давал интервью, в которых объяснял, что «черным» Бориса называли не потому что он не мылся.  Просто был вот такой термин в XIV-XVII веках на Руси «черные люди» или «чернь». Государевых тягловых крестьян так называли. И Борис, который жизнью своей нес тяготы жизни, в которые государство поставило народ Российский, показывал свою ментальную, даже онтологическую причастность к жизни черного люда средневековой Руси.

– А тягость его жизни заключалась в том, что столько выпить сколько он – это за гранью физических возможностей человека? И ему государство, в лице его законных представителей алкоголь в рот вливало? – поинтересовался Барт с ехидной усмешкой.

– Государство жизнь такую создало, при которой не пить невозможно! – убежденно сказал Горбуньков, который вряд ли пил намного меньше умершего.

– А как же некоторые совсем не пьют?

– Это люди, ограниченные в своем восприятии окружающей действительности, которые в силу этого не могут чувствовать ее комплексно, а, соответственно, не замечая важнейших нюансов, глубоко ущербны в своих экзистенциальных проявлениях, – уверенно заявил доцент и добавил то, что самому ему казалось наиболее важным: – На его месте мог оказаться я!

– И что же: ты пошел бы с плакатиком: «Я МЫ ФАХ»?

Вот здесь Горбуньков был не так уверен. Даже за пять, да что там: за семь пузырьков боярышника он не пошел бы с этим плакатиком. Потому что, будучи спившимся, но ученым, он умел работать с информацией, привлекая разные источники. И он знал откуда взялось прозвище Бендажмин Фах у Бори Ëлкина. Бен это как бы Борис, еще Большой Бен его иногда звали. А в фамилии последняя буква «к» должна была быть,  но руки у Большого Бена вечно дрожали, почерк был неразборчив. Поэтому прочитали ее как «х». Ну а потом в пяти-семи изданиях прозвучало как «Фах», так и стало. Это профессор Зубков говорил, что если что-то часто повторять одно и то же, то оно правдой становится. Доцент Горбуньков так не думал, но с помощью плакатика заявлять о себе то, что о нем, возможно, некоторые и думали, но сам-то так не считал, он не полагал возможным.

Видя замешательство приятеля, Барт продолжал вопросы:

– И что там в городе N – прямо как на загнивающем западе?

– Это ты Штаты имеешь в виду? – недовольно уточнил Горбуньков.

– Да.

В городе N до открытых столкновений с полицией не дошло. Три тысячи недовольных вышли на улицу, поорали три часа, за это время действие трех пузырьков боярышника перестало быть эффективным. Дополнительных вливаний организаторы акции, получившие на ее проведение грант в рамках укрепления гражданского общества от международного фонда «Порос», делать не стали: иначе им бы самим ничего не досталось. Все, что было меньше 95% общей суммы, для них воспринималось именно как «ничего» и никак иначе.

Со сценами покаяния перед памятью Большого Бена вышел вообще казус.  Желающих целовать ноги в знак покаяния в городе N найти было трудно. В итоге организаторы нашли одного местного любителя переодеваться в женское платье, а то и нагишом ходить по городу, за что он не раз привлекался к административной ответственности. Но данный представитель местной богемы ухитрился поцеловать ботинки не алкашу, а полицейскому, причем все это было снято на камеры и выложено в интернет. На вопрос организаторов, почему он так сделал, тот ответил, что мужчины в форме ему больше нравятся, чем какие-то алкаши. «Извращенец!» – возмущенно ответили организаторы.

Им вообще не фартило. Они попробовали получить финансирование от фонда «Порос» на строительство «Фах Центра» в городе N. Фонд был не против финансирования, если они уберут два лишних нуля в сумме, а им это тогда стало неинтересным.

– Ну и где революционная ситуация? – насмешливо спросил Барт.

– А первое чудо Христа было превращение воды в вино, вот! – обиженно заявил Горбуньков и, не дожидаясь ответа,   убежал.

 

Выборы ректора

 

А между тем в техническом университете, в который в качестве отдельного института вошло то, что осталось от некогда известного во всей стране классического университета, рухнувшего из-за прорванной канализации, подмывшей его фундамент, прошли выборы ректора.

Ректор технического университета – Алексей Григорьевич Разумовский – высокий лысоватый мужчина с пышными усами и громким голосом – надеялся, что в этом году выборы пройдут как и все пять раз с момента когда четверть века назад он стал здесь ректором. Обычно у него был один соперник на выборах – работавший у него же советником по общим вопросам профессор Гоча Малхазович Кикабидзе, который часто представлялся как «дядюшка грузинёр».  Гоча Малхазович хорошо разбирался в сортах вина и в чаче, прекрасно пел «Виноградную косточку» и, несмотря на то, что уже справил свое семидесятилетие, мог и потанцевать.  А еще у него был очень солидный вид, он умел красиво говорить, и его все устраивало как есть. И всех – и в министерстве, и в области, и в самом техническом университете,  устраивало так как есть. Разумовский выигрывал у Кикабидзе из расчета 70 процентов голосов против 30, один раз даже  60 против 40 и это показывало полную демократичность проходивших в вузе выборов и наличие там подлинного самоуправления.

Но в этот раз на выборы выдвинулись еще две сотрудницы – завкафедрой Даздраперма  Вонифатьевна  Мразова и доцент  Гвампидокла  Прокофьевна  Бдыщ. И вся выборная кампания пошла как-то не так, как обычно – не согласно устоявшейся традиции, когда остроту ей придавало только пение Гочей Малхазовичем «Виноградной косточки» и танцем лезгинки перед его сторонниками (он предлагал добавить в программу еще бесплатное угощение чачей, но Разумовский в этом отказывал, резонно предполагая, что в этом случае дядюшка грузинёр может и выиграть выборы, а что они с этим будут делать?

А тут эти две тетки вылезли с какими-то дурацкими рассуждениями об открытом образовательном пространстве, интеграции университета в мировую сеть вузов, цифровых технологиях в образовании. Кроме слов у них ничего не было – ректор точно это знал. Но, видимо, они не от себя шли, а при чьей-то поддержке, а вот при чьей – он и сам не знал.

– Видимо, кто-то их поддерживает в нашем министерстве, – грустно сказал он Гоче Малхазовичу.

– А кто?

– Сложно сказать. Возможно, кто-то не занимающий заметного положения.

– А что он может, не занимая его?

– Наличие статуса – не гарантия возможностей того, кто им обладает. Имеющий статус часто скован им по рукам и ногам – его публичность обращается против него же, он на виду, все его слова, решения изучаются как под микроскопом. А есть теневая бюрократия – те, кто остаются всегда, кого нельзя уволить. Иногда легче уволить министра, чем какого-нибудь не очень заметного внешне чиновника в его министерстве.

– А такое бывает? – усомнился Кикабидзе.

– Не говорил бы, если бы не было. Это не массово. У нас  не Штаты, конечно, где олигархия с бюрократией, включая бюрократию силовых структур, вместе с их прикормышами образуют так называемое «глубинное государство», против которого мало что может сделать даже действующий избранный президент. Но и у нас они очень много значат…

– А при чем тут наши выборы и эти смешные тетки-кандидатки?

Разумовский не стал говорить другу, что смешным тетки-кандидатки считают именно советника по общим вопросам. Вслух он сказал:

– Как говорил наш наставник и учитель Винни Пух «Это жжжж – неспроста». Но, следуя заветам Кота Леопольда, неприятность эту мы переживем.

– Опять с Горбуньковым разговаривал? – засмеялся Гоча Малхазович. Именно по его настоянию ректор взял на работу спившегося доцента на кафедру литературы и культурологии, хотя вначале и сомневался.

– С ним, – усмехнулся ректор.

… Выборы прошли очень нервно, аттестационная комиссия в министерстве не аттестовала в качестве кандидата на пост ректора Гочу Малхазовича под нелепым предлогом, что кроме умения петь и танцевать у кандидата на пост ректора должны быть и другие компетенции. Даже то, что он мог выпить без закуски литр чачи,  их не впечатлило до такой степени, чтобы они пересмотрели свое ошибочное решение. Но, учитывая столь важное обстоятельство, разумеется, для приличия посовещались, сходили с кем-то посоветоваться. Но итог был «нет».

Однако выборы Разумовский выиграл, набрав в этот раз даже больше 70 процентов голосов. Мразова набрала 13 процентов; Бдыщ 6,66 процентов.

После выборов полтора десятка студентов, которым очень хотелось, чтобы выиграла Бдыщ, устроили шумную акцию протеста.

«Давай вызовем полиционеров», – предложил профессор Кикабидзе.

Но ректор сам вышел к протестующим, громогласно объяснил им все, что о них думает, и какие последствия их могут ожидать, если они не разойдутся сейчас же, а они, поняв, что по сути им нечего ему противопоставить, разошлись.

Однако этим дело не закончилось. Разумовского пригласили в министерство – в какой-то маленький кабинет в подвале, про который и из сотрудников самого министерства мало кто знал. О чем с ним там поговорили неизвестно. Но вскоре утвержденный на шестой срок ректором Разумовский объявил о том, что меняется состав ректората.

Осталась проректором по учебной работе Виктория Васильевна Цыганова, пришедшая не так давно на эту должность из закрывшегося классического университета. А вот все остальные проректора стали новые. В связи с завершением строительства в городе уникального памятника, построенного на месте рухнувшего университета, оказались без работы руководители организации, которая его строила. Сам памятник представлял собой свинью, как символ наступающего года (когда год прошел стали говорить, что с учетом обстоятельств это вневременной символ), с крыльями, символизирующей беспредельный полет мысли, чешуей,  символизирующей заскорузлость старой системы. А рядом огромную синюю руку, которая по объяснениям авторов являлась одновременно и левой и правой, была  символом дружбы и единства,  цифровых технологий и жажды прогресса. Как говорили знающие люди, строительство мемориального комплекса (а именно так, а не иначе проходил памятник по документам) стоило столько же, сколько стоило бы выстроить вновь рухнувшее здание классического университета.

В связи с завершением этого строительства к активному участию в научно-образовательном процессе смогли вернуться руководившие им Оксана Александровна Бубнова, Акакий Павсикахиевич Заподлянский и Эдуард Леонидович Цирков. Бубнова стала проректором по инновациям, Заподлянский первым проректором, а Цирков проректором по науке. Единственным утешением для Разумовского было то, что ему разрешили назначить проректором по общим вопросам Гочу Малхазовича, несмотря на то, что у него был превышен предельный возраст для занимания таких должностей. Но и здесь было не все так просто. Полностью должность называлась проректор по общим вопросам – главный завхоз. Для Гочи Малхазовича предъявлялась первая часть названия должности, для проверяющих вторая. Главное теперь было то, чтобы никто не рассказал обидчивому профессору про полное название его должности. Впрочем, эти размышления как-то мало отвлекали ректора от мыслей о том, что впервые он оказался «обложен» со всех сторон в своем собственном вузе…

 

Подхрюкивающие сателлиты

 

Впрочем, Разумовскому и до того, как он узнал о назначении к нему новых проректоров (точнее, назначить их он сам должен был, своим приказом, и это было особенно обидно), нашлось бы из-за чего переживать. К нему в полном составе после расформирования классического университета перевели (ну как перевели – опять же он их сам принимал на работу) весь «цвет кафедры экономики» (так назвал их человек в находившемся в министерском подвале кабинете).

– Зачем в техническом вузе научно-исследовательский институт экономики? – пробовал слабо сопротивляться ректор.

– Алексей Григорьевич, – улыбнулся его собеседник скорее жутко, чем весело, – мы живем во время инноваций, развития цифровых технологий. Не мне вам говорить, что тенденции опережающего развития связаны с тем, что развитие опережает возможности развивающегося. В результате происходит конфликт между уровнем знания и уровнем понимания. Человеческий мозг уже не в силах обрабатывать те объемы информации, которые в него поступают, а поэтому он будет все больше передоверять искусственному интеллекту. Человек сейчас с одной стороны, казалось бы, знает во много раз больше, чем человек даже девятнадцатого века;  но человек девятнадцатого века имел знания, которые умел применить на практике, а  у современного человека они бестолковые. За редким исключением большинство наших современников могут выполнять на полуавтомате какие-то несложные функции, а все свои внутренние силы направляют на удовлетворение своих желаний, развлечения и потребление. Впрочем, такова цель тех на кого мы работаем – мой друг Андрюша не зря говорил, что мы должны воспитывать не творцов, а грамотных потребителей…

– А на кого мы работаем? – некстати спросил Разумовский и осекся под недовольным взглядом чиновника.

– Все тебе скажи, – ухмыльнулся тот. – Ваш уровень доступа недостаточен для получения этой информации, сэр.

– Разве не на государство? – продолжал допытываться тот.

– Помните, нас учили? – спросил чиновник и продолжил: – Государство есть продукт и проявление непримиримости классовых противоречий. Государство возникает там, тогда и постольку, где, когда и поскольку классовые противоречия объективно не могут быть примирены. Тип государства определяется тем, какому классу (или классам) оно служит, а значит, в конечном счёте – экономическим базисом данного общества.

– Да читал я Ленина, при  чем тут это? – удивился ректор.

– При том, что государство,  и шире – государства в современном мире все чаще служат узкому кругу избранных, олигархии, при этом многих наиболее влиятельных ее представителей никто не знает. А демократия, выборы – декорации и пустышка.

– А как же тогда олигархии удерживать власть, если она меняется после выборов, а новые люди могут не захотеть их слушать?

– Резонный вопрос. Он решается с помощью несменяемой бюрократии на внешне иногда незаметных, но ключевых постах, контроля за каждым, кто пытается пройти во власть, манипулирования общественным мнением… Но мы, однако, слишком разговорились, у нас ведь рабочие вопросы есть.

– Да, вы не ответили мне,  зачем НИИ экономики в техническом вузе.

– Алексей Григорьевич, я все-таки надеялся, что  даже если у вас и есть олигофрения, то она не перешла границу дебильности, а ваш вопрос заставляет опасаться не держим ли мы на должности ректора имбецила, что с одной стороны может быть и хорошо с точки зрения развития прав человека, гуманности и общества равных возможностей, но с другой – для нас самих может быть чревато… Мы же говорили про цифровые технологии и искусственный интеллект. В экономике это важно как нигде. Поэтому и НИИ экономики в техническом вузе, все просто.

– Ну а зачем Геннадия Ивановича Грофа директором-то назначать: он же с компьютером разговаривает? – обреченно спросил Разумовский.

– По тем же причинам, по которым вас держат ректором – из соображений гуманности, толерантности, как яркий пример того, что наше общество – общество равных возможностей.

… Для НИИ экономики оборудовали еще ряд помещений под мемориальным комплексом, который на самом деле был памятником Невидимой Руке Рынка и Чешуйчатому Свинокрылу.

– Неплохо все получилось, – говорил Свинокрыл Невидимой Руке Рынка, – но все-таки озера здесь не хватает.

– Нам и без него неплохо. А Хэрона перевели на другую работу.

– А почему статуи Бафомета здесь нет? – придирчиво спросил Свинокрыл, оглядывая выполненный в черных тонах зал с большим круглым столом посередине.

– Есть желание, чтобы они напрямую на него работали, минуя нас? – удивилась Невидимая Рука Рынка.

– Нет, конечно, нет… Но что касается сфер влияния… Ведь памятник общий, а в этом месте будут собираться те, кто служит тебе, а ко мне почти никак не относится, – издалека начал Чешуйчатый.

– И что дальше?

– Может быть, в их названии определить то, что они и мне подчиняются?

– И как назвать их тайное общество?

– Подхрюкивающие сателлиты.

– Но это же недружественный нам политик ввел данный термин в научный обиход… – засомневалась Невидимая Рука Рынка.

– Зато насколько удачное название.

В итоге тайное общество экономистов получило название «Подхрюкивающие сателлиты». Его председателем и великим магистром стал Борис Анатольевич Чупс.

 

Забытое пророчество

 

Семен Семенович Горбуньков в этот воскресный день решил зайти к своему другу Филиппу Филипповичу Борменталю – семидесятилетнему бывшему ответственному руководящему работнику, а в настоящее время забытому всеми кроме Горбунькова пенсионеру. Борменталь достаточно тяжело переживал то, что еще пять лет назад он руководил коллективом в несколько тысяч человек,  его телефон разрывался от звонков, день был расписан по минутам, а сейчас к нему никто не звонит и не приходит в его большой дом, кроме Семена Семеновича, да и то всегда пьяного. Впрочем, Филипп Филиппович и пьяному был ему рад: в промежутках между их встречами весь круг его общения составляли только домашние животные: три жившие во дворе собаки, две жившие в доме кошки и хомяк, которого зачем-то припер доцент.

– И что я с ним буду делать? – недовольно спросил его Борменталь.

– Пригодится, – беспечно ответил друг, который и сам не помнил, откуда у него этот хомяк  взялся.

Вопрос Филипп Филипповича был далеко не праздным: у него, привыкшего к упорядоченной структуре организации, и животные жили не лишь бы как, а согласно штатному расписанию. Одна собака была его заместителем по собакам, одна кошка – заместителем по кошкам и ежедневно он проводил с ними планерку в девять утра.  Собака с кошкой были умные, причуда хозяина сажать их по утрам за стол в его кабинете не особо их напрягала, и они терпеливо сидели полчаса каждая на своем стуле, ожидая, когда получат от него каждое свое задание, смысла которых не понимали, но исполнения с них и не требовалось. По мнению Борменталя, они и так работали лучше заместителей мэра их города.

Затем он решил расширить структуру и выделил отделы дворняг, овчарок и симамских кошек, но планерки с начальниками отделов поручил проводить уже своим заместителям. «И вот к чему тут хомяк?» – думал недовольный Филипп Филиппович. Сначала он думал назначить его начальником отдела мышей, но мыши его вообще не воспринимали, а затем отдел сиамских кошек и вовсе закрыл вопрос с мышами, так что это стало неактуально. И тогда Борменталь понял, кем будет работать хомячок – представителем недовольной общественности от оппозиции. «Как раз подходит: делать ничего не умеет, только жрет и гадит – самое то! – успокоился хозяин дома. – Главное, чтобы самого его кошки или собаки не загрызли – а то будет ощущение, что нет у нас в доме демократии».

Когда приходил Горбуньков, Борменталь всегда доставал бутылку коньяка. Сам он выпивал три рюмки – норму еще в двадцать лет самому себе установленную, и с тех пор оставшуюся неизменной, а его друг выпивал все остальное, а потом смотрел таким жалобным взглядом, что приходилось достать для него еще и бутылку водки.

Вот и в этот раз, когда коньяк был выпит, а Филипп Филиппович невозмутимо лишь прикасался губами к тому, что было налито в его третьей рюмке, Семен Семенович посмотрел на него столь жалобно, что тот тут же достал ему водки. Жадно выпив сразу две рюмки, доцент заметно повеселел и стал рассказывать, как ходил сегодня в магазин:

– Захожу как законопослушный гражданин, надеваю маску, а продавщица мне говорит: «Не нужно: поганцев сегодня не будет,  у них выходной, они по выходным не ходят».

Борменталь неодобрительно посмотрел на смеющегося друга: сам он не считал пандемию и масочный режим чем-то смешным, а поведение продавщицы на его взгляд представлялось предосудительным. Однако в дискуссию вступать не стал, потому что Семен бывал обидчив, а кто к нему будет еще ходить? А он настолько хорошо относился к другу, что даже как-то предложил ему должность своего заместителя по научной работе – третьего по рангу после заместителей по кошкам и по собакам, соответственно этому статусу он и должен был занимать место за столом во время совещаний. Горбуньков отказался в достаточно обидной форме; наверное, это было связано с тем, что он не знал, что Борменталь планировал платить ему за эту работу из своих сбережений должностной оклад, превышающий оклад университетского доцента. Если бы знал, то вряд ли так легкомысленно посмеялся бы над серьезным предложением. А раз посмеялся, то и не узнал.

Больше всего Филиппу Филипповичу нравилось, когда его друг вдруг начинал сочинять стихи. Он начинал выдавать новые рифмы экспромтом ближе к тому моменту, когда содержимое бутылки с водкой начинало неумолимо приближаться к дну. Если стихи нравились хозяину, то он в виде исключения мог и вторую бутылку достать. Но в этот раз, когда подошел момент «стихоплетства», как называл его Борменталь, произошло что-то необычное. Глаза Горбунькова остекленели, и он начал монотонно читать какие-то слова. Хозяин изумленно смотрел на друга, не зная как реагировать. Через несколько минут доцент пришел в себя и спросил, почему Филипп Филиппович так на него смотрит. Тот объяснил, и Семен Семенович стал очень серьезным: он вспомнил, как однажды произнес пророчество об университете, которое сбылось. А вдруг и сейчас было пророчество?

«Да нет: муть какая-то, как обычно у тебя», – успокоил его Борменталь, но Горбуньков не успокоился. Его душу терзали смутные сомнения. Он так расстроился, что не запомнил пророчества, что даже не стал просить третью бутылку. Впрочем, когда хозяин предложил ее открыть, чтобы утешить столь обеспокоенного друга, отказываться тоже не стал.

 

Муниципальные выборы

 

А между тем подошел единый день голосования. Придя через неделю  после  выборов  в гости к Борменталю, Горбуньков первым делом поинтересовался, ходил ли его друг на избирательный участок.

– У нас же в государственные структуры не было выборов в этот раз, только в муниципальные, – презрительно скривился Филипп Филиппович.

– Как пишут некоторые люди – какое нам дело до того, кто будет в Государственной Думе или в Совете Федерации – нам есть дело до тех, кто представляет наши интересы в органах местного самоуправления, – возразил Семен Семенович, который уже пропустил стаканчик и оттого был настроен на общение.

– Некоторые люди и не такое пишут, особенно на заборах, – задумчиво произнес Борменталь, раскуривая кубинскую сигару. А,  раскурив, спросил: – Выпьем рома?

Было бы в высшей степени странно и глупо предположить, чтобы такое обоснованное и здравое предложение не нашло самого живого отклика в душе Семен Семеновича. Через двадцать минут Филипп Филиппович задумчиво посмотрел на пустую бутылку из-под рома, которая совсем недавно была полной, и сказал грустному другу: «Достань водку вон в том столе. А мне кофе свари».

– Вернемся к нашей беседе, – сказал хозяин, сделав первый глоток кофе. – Если так рассуждать, то можно и на выборы слесаря в ЖЭКе сходить и считать, что это важно…

– А вот зря смеетесь, – возразил Горбуньков, хлебнув приличный глоток водки из высокого стакана. – Мне один из студентов, у которого мама ни на какие выборы не ходит, сказала, что на такие вот точно бы пошла!

Борменталь задумчиво усмехнулся:

– Ну, каждому свое. А что там за скандал в этот раз получился с участием ваших коллег?

Горбунькову не терпелось поделиться этими событиями с тех пор как он вошел в дом – отвлечь от этого желания рассказать могло только что-то исключительно важное, такое, как бутылка рома. Поэтому он благодарно посмотрел в глаза Борменталя, нечаянно напомнившего ему, с чем он, собственно, и пришел, и начал рассказ.

В этот раз две представительницы научно-педагогической корпорации технического университета – Даздраперма Вонифатьевна Мразова и Гвампидокла Прокофьевна Бдыщ –  решили принять участие в муниципальных выборах.

Надо сказать, что и между собой у подруг оказалось не все так гладко. Даздраперму Вонифатьевну поддерживало движение «Вопль», наблюдающее за выборами (как говорили злые языки в интересах то ли Бурунди, то ли Бурумбии, на что знающие люди им поясняли, что Бурунди не до этого, а Бурумбии якобы и вовсе нет). А Гвампидоклу Прокофьевну поддерживало общественное движение «Вопль угнетенной твари». Мало того, что сами по себе названия были подозрительно похожими (для тех, кто дальше первого слова не читает); так еще ведь и «Воплем угнетенной твари» общественное движение стало недавно! А до этого оно именовалось «Душа бездушного мира».  Вот прямо перед выборами и переименовали. И еще сунули госпожу Бдыщ на тот же округ, где шла госпожа Мразова – решили поссорить подруг между собой, судя по всему.

Но в итоге обе подруги объединились против другого кандидата на их же округе, который, будучи человеком обеспеченным, решил стать депутатом, используя финансовые рычаги. Его помощники были люди непосредственные; посчитав, что для того, чтобы стать депутатом на этом округе, достаточно набрать полторы тысячи голосов. Они прикинули, что если дать по пятьсот рублей каждому, кто проголосует за данного кандидата и двести пятьдесят тысяч тем, кто организационно это обеспечит, то с бюджетом в один миллион рублей вполне можно выборы на этом округе и выиграть.

Простая арифметика даже на уровне муниципальных выборов и не думала работать. А там еще возникло несколько скандалов. Самый яркий был с Колей Матроскиным, который, проголосовав за указанного кандидата, с гордостью принес жене 150 рублей, важно заявив, что ему дали 200, на 50 он купил самогон, а остальное принес в семью. Жена умилилась самопожертвованию Коли. В порыве восторга она рассказала о подвиге мужа соседке, а та возьми и скажи, что ей за то же самое дали 500 рублей. Бедная женщина оказалась перед сложной дилеммой – либо ее муж ее обманывает, либо он лох, и вопрос, что из этого хуже. Коля, которому она учинила допрос с пристрастием, и сам толком ничего не помнил. Он был сильно пьян в тот день. Однако слухи ширились. Кандидат, до которого они дошли, тоже волновался: получается, что те, кому получили организовать голосование в его поддержку, решили обмануть его избирателей, перераспределив в свою пользу деньги, которые он их целевым образом выделил, из личных средств, причем.

Но самое неприятное его ждало после выборов, когда их результаты решили оспорить Мразова и Бдыщ, за каждую из которых проголосовало по одному человеку, и, с учетом, что они были прописаны именно на территории этого округа, можно было предположить,  чьи именно это были голоса. Однако, они заявили, что если бы не финансовые провокации, то все голоса, отданные за их соперника,  были бы отданы за них.

Кандидат из удачливого (и то большой вопрос – миллиона рублей у него не стало), на глазах превращался в неудачливого. Но его положение спас адвокат, который заявил, что кандидат представляет интересы жителей округа  настолько бедного, что его жители вынуждены работать в режиме 24/7. И всем им очень хотелось проголосовать, проявить свою гражданскую активность. Но нужда мешала им в этом, протягивая свои костлявые руки к их горлу. Однако кандидат решил из личных средств компенсировать им расходы, связанные с посещением избирательного участка.  Он не ставил обязательным условием, чтобы избиратели именно за него отдавали свой голос – он просто хотел обеспечить им возможность почувствовать себя полноценными гражданами, реализующими свое активное избирательное право. В итоге жалоба Мразовой и Бдыщ осталась без удовлетворения, а они заявили прессе, что еще больше разочаровались в нашей системе правосудия, которая уже давно пробила дно, но сейчас нашла, что еще можно пробить, находясь ниже дна.

– А вы еще спрашивали – ходил ли я на эти выборы, – грустно усмехнулся Борменталь. – Ладно уж, налейте и мне водки!

Заметив, что лицо Горбунькова не просто погрустнело, но по его щеке скатилась скупая мужская слеза, Филипп Филиппович поспешно добавил:

– В том же ящике еще одну бутылку возьмите.

Лик Семена Семеновича сразу же просветлел и вновь стал благостным.

 

Падения и взлеты великого Поэта

 

Всего несколько месяцев спустя Горбуньков пришел к Борменталю грустный и поникший.

– Что случилось? – забеспокоился Филипп Филиппович, который впервые видел друга в таком состоянии.

Семен Семенович только безнадежно махнул рукой. Однако, выпив заботливо налитый другом фужер коньяка и взглядом попросив налить второй, что и было сделано, принялся рассказывать.

Разумовского сняли-таки с должности ректора и вр.и.о. вместо него назначили Заподлянского. Говорят, что между ним и Бубновой шла нешуточная борьба из-за того, кто займет этот пост. Но министерство остановилось на Заподлянском как более молодом и перспективном. А Бубнова стала не только проректором по инновациям, но еще и первым проректором. Остальные кадры на ключевых постах к тому времени  и так были «иховые» (Семен Семенович считал, что как ученый-филолог он должен развивать русский язык и то, что раньше какие-то слова не употреблялись в качестве литературных,  вовсе не означает того, что их не нужно употреблять сейчас).

Перемены, которые проводило в университете новое руководство, вызывало в нем праведный гнев. Который в итоге вылился в достаточно длинный стих, который он назвал «поэмой», а Борменталь, когда его услышал, то назвал новой «рассказкой».

Произведение было полно экспрессии, оно изобиловало аллюзиями и отсылками к значимым (на взгляд Горбунькова) произведениям мировой художественной культуры. Начиналась поэма-рассказка, как положено, с нового ректора:

 

Наш ректор был изрядный дон —

Валютой измерял закон,

Умело денежки копил,

И ректорство себе купил.

 

Грустит ученый весь народ:

Их вмиг задрал тупой урод —

Бездельник, плут и бракодел

Он всем им задал кучу дел.

 

Бумажки целый день писать,

Форм глупых сотни заполнять,

На кафедре весь день сидеть,

И думать о своем не сметь.

 

Он был отъявленный дебил

И умных страшно не любил.

Из гения он дурака

Чрез заполненье УМК

 

И ФОСов мог он сотворить,

А как потом им с этим жить?

 

Дальше он перешел на проректора по науке Циркова, которого сравнил с поросенком Фунтиком из советского мультфильма, а Бубнову сравнил с эксплуатировавшей Фунтика в мошеннических целях госпожой Беладонной из того же мультфильма:

 

Зато как дураков любил!

Один, почти что имбецил,

 

Он раньше поросенком был,

Обманом деньги собирал,

И Беладонне отдавал.

Но вот объявлено: умней

Сей свин людей всех и свиней!

 

Стал свин проректором теперь,

А раньше задом терся в дверь,

И крепкий получив пинок,

Скулил как жалобный щенок.

 

Заканчивалась поэма так:

 

Но скоро время подойдет,

Когда им всем конец придет.

 

Семен Семенович вместо «конец» думал написать что-то более емкое и экспрессивное, но потом решил, что скрытые смыслы оказывают больший эффект. Это произведение он лично прочитал на двадцати из кафедр университета, и некоторое время погрелся в лучах славы.

Однако вскоре  Горбунькова вызвала назначенная новым руководством начальником кадрового управления Роза Срулевна Полусвинчатая и вручила ему уведомление о сокращении его должности.

–  И вот что мне теперь делать? – грустно спросил Семен Семенович друга. – Неправедный закон на их стороне. Она мне еще сказала, что могли меня вообще за пьянку и прогулы уволить, но из гуманистических соображений не будут этого делать.

– Ну, во-первых, по сокращению штатов – это не завтра, –  рассудительно сказал Филипп Филиппович. – А, во-вторых, возможно это шанс для начала новой карьеры. Помнишь, я тебя приглашал к себе заместителем по науке?

– Сидеть с кошечкой и с собачкой за твоим столом? А жить на что? – возмутился Горбуньков, который до этого момента считал данное предложение достаточно неплохой шуткой, неуместной, однако, в сложившейся ситуации.

– Так не бесплатно же, – спокойно сказал Борменталь и назвал сумму должностного оклада вдвое превышавшую оклад доцента в университете вместе со всеми надбавками и премиями.

– Это не шутка? – сразу протрезвел Семен Семенович.

– Разумеется нет. И у тебя в подчинении будет главный научный сотрудник!

– А кто это?

Борменталь рассказал как по случаю купил Ученого кота всего за пять тысяч долларов.  Кандидатская Ученого кота была посвящена тому, что он пометил потолок, а докторская тому, что он сумел пометить сам себе спину. Правда, злые языки называли его лжеученым, который просто сделал лужу, и потом в ней повалялся, но более здравые ученые рассуждали, что Ученый кот просто добился поставленной цели с наименьшими затратами, что и показывает научность его мысли.

– Слышал я про этого кота, – недовольно сказал Горбуньков. – На фига было его покупать?

Филипп Филиппович пояснил ему, что без наличия в штатном расписании главного научного сотрудника, оклад заместителя по науке был бы на тридцать процентов ниже, и Семен Семенович сразу понял, до какой степени кот необходим.

А Ученый кот, которому сомнения его нового начальника не понравились, пометил ему ботинки. Это было ненаучно – на уровне школьного реферата недоразвитого котенка, но в то же время настолько   аутентично и конгруэнтно в данной ситуации, что удержаться было просто невозможно.

А еще через день Горбуньков узнал, что и в университете его не сокращают – критика возмутила Циркова, а вот Заподлянский и Бубнова наоборот считали, что такая критика со стороны такого сотрудника повышает их авторитет. Поэтому Цирков и Полусвинчатая получили устные замечания, а Горбуньков остался работать и доцентом и заместителем по науке  в новом месте. Его совокупный ежемесячный доход вырос втрое, поэтому его ничуть не смущало даже то, что главный научный сотрудник пометил ему голову, когда он валялся в коридоре пьяный после совещания, проводимого Борменталем.

«Профессиональная вредность» – философски сказал Горбуньков, а Филипп Филиппович вздохнул и согласился установить за нее десятипроцентную доплату.

 

Литературный клуб

 

Доцент Семен Семенович Горбуньков был помимо прочего почетным председателем литературного клуба, базировавшегося в одном из филиалов городской библиотеки. В него входило человек тридцать разного возраста и разной степени дарования. Обязательным условием нахождения в клубе было то, чтобы все его члены признавали безусловное превосходство Горбунькова над ними во всем. И тогда он их всех хвалил, вне зависимости от того, что они не написали бы – нужно же уметь смотреть широко на вещи и признавать чужие таланты, какими бы необычными они не казались со стороны.

В эту среду было очередное собрание клуба, на которое доцент не преминул отправиться.

Заведующая библиотекой, Марья Ивановна, полная женщина пенсионного возраста с травлеными перекисью водорода волосами, увидев почетного председателя литклуба, запричитала:

– Семен Семенович, да что же делается-то!

А делалось то, что в библиотеку недавно приезжала директор централизованной библиотечной системы. Горбуньков звал ее директриса Биссектриса. На вопрос библиотекарш, почему Биссектриса, он пояснил, что это такая крыса, которая ползает по углам и делит все пополам. Они тогда посмеялись, а сейчас заведующей библиотекой было не до смеха:

– Прямо накаркал! Она говорит – списывай половину книжного фонда.

– У меня дар пророчества, – важно кивнул доцент.

Суть была в том, что в год можно списывать только 450 книг, но Биссектриса приказывала списать в 20 раз больше, книжные формуляры вынуть, книги сдать в макулатуру, а потом каждый год делать акты на списание  450 книг.

– Да я 20 лет может и не проживу! – возмутилась заведующая.

– Тем более не о чем переживать.  Нет человека – спросить не с кого в случае чего. И не смотрите на меня так – как скажу, так и будет: тут я закон.

На том они и расстались при последней встрече.

– И что же ты решила? – Семен Семенович испытующе посмотрел на Марью Ивановну.

– А что решила? 450 спишу, а что больше – а не пошла ли она? В крайнем случае – я давно на пенсии.

– Любо, Машенька! – воскликнул доцент и поцеловал ее.

– Дурак! Слюнями своими испачкал! – деланно недовольно сказала заведующая, а сама позвала его к себе в кабинет, где перед началом заседания клуба он выпил два стакана самогонки и съел три яблока, которые росли у нее на огороде.

Заседание в этот раз было посвящено попытке Горбунькова написать, как он это назвал, «ремейк» «Доктора Айболита». Содержание было примерно таким:

 

«Ай-яй-яй, — кричит мартышка:

— На заду большая шишка!»

Добрый доктор Айболит

Обезьянку исцелит.

 

В зад он градусник ей вставит,

И таблетки пить заставит.

Обезьянка же вопит:

«Ну и гнида Айболит!»

 

– Недовольна была методами лечения, впрочем, я ее понимаю, – пояснил поэт, когда утихли аплодисменты.

По мнению примерно половины членов клуба у него получилось лучше, чем у Корнея Чуковского; вторая половина посчитала, что на том же уровне. Марье Ивановне, которая единственная посчитала что хуже, пришлось подарить Семену Семеновичу еще одну бутылку самогонки, после чего он ее простил.

 

Иосиф Иосифович и его невидимый друг

 

…После 24 февраля 2022 года дела у НИИ экономики пошли неважно. Борис Анатольевич Чупс, прослышав, что его деятельностью заинтересовались ФСБ и Следственный комитет как-то очень быстро покинул Россию.

– А кто же у нас будет теперь великим магистром подхрюкивающих саттелитов без вас? – грустно спросил его Геннадий Иванович Гроф.

– Вы и будете, – с суровым выражением лица ответил ему Чупс. – Во время испытаний этот пост могут занимать только самые лучшие – те, кто готовы пострадать за свои убеждения.

– А разве это не вы? – удивленно спросил его Гроф.

– Я-то лучший, конечно, – подтвердил Борис Анатольевич. – Но пострадать за свои убеждения не готов, вот в чем дело.

– А я готов? – задумчиво спросил Геннадий Иванович.

– Ну же, мой друг, как вам не стыдно: вы же влюблены, и ни в какого-то там человека, а в эфемерную компьютерную сущность, разве вам можно быть трусом?

– Лилит… – еще более задумчиво произнес Гроф и поинтересовался: – Борис Анатольевич, а вам получается можно быть трусом?

– Поскольку я не влюблен, то это не трусость, а практичность: здравая оценка происходящих событий.

– Как тяжело оказывается любить… – грустно промолвил Геннадий Иванович.

– А вам никто и не обещал, что будет легко. Но у меня для вас отличная новость.

– И какая же?

– Укрепить вас приедет Тот, Кому подхрюкивают.

– И кто же это? – глаза Грофа наполнились одновременно восторга и суеверного ужаса.

– Ооо! Это большая фигура! Американский сенатор Иосиф Иосифович Бадьин.

Господина Бадьина знали во всем мире. Его особенностью было то, что во время публичных выступлений он разговаривал с кем-то, кого не видел никто другой кроме него. Некоторые думали, что это связано с тем, что сенатору уже восемьдесят лет. Но Невидимая  Рука Рынка и Чещуйчатый Свинокрыл, которые незримо для Грофа и Чупса слушали их разговор, отлично знали, с кем разговаривает американец. И приезд этого существа в их владения совсем не внушал им оптимизма.

– Ну вот, похоже,  и для нас последние времена настают, – грустно сказала Невидимая Рука Рынка.

– Не для нас, а для вас: свинокрылы во все времена и при любой власти востребованы. Чешуйчатые тем более, – возразил ей Чешуйчатый Свинокрыл. – И чего им пришло в голову Бадьина сюда звать?

– А зачем Иосиф Иосифович к нам приедет? – спросил Гроф, которого интересовал тот же вопрос.

– Получить диплом почетного профессора нашего института. Мы его задним числом выписали, чтобы не обвинили, что это во время спецоперации подрывной деятельностью занимаемся.

– А правда,.. – Гроф немного замялся, – правда, что Иосиф Иосифович носит с собой бумажку, в которой написано, что ему нужно делать: «высморкайся», «сходи в туалет», «не забудь перед этим снять штаны» и т.д.?

– И что? – удивленно посмотрел на него Чупс.

– Ну как же: будут говорить, что для профессора это как-то не очень…

– А для директора института с компьютером разговаривать – это очень?

– Но…

– А в операционную компьютерную систему влюбиться это очень? – не останавливался Борис Анатольевич.

Видя, что Геннадий Иванович сник, он уже мягко добавил:

– Вот видите, мой друг: теперь вы поняли, насколько по-разному выглядит то, что есть на самом деле и то, что видят те, чье лицо не обезобразила печать интеллекта.

Он покровительственно похлопал по плечу Грофа и добавил:

– Ну что же, я поехал.

– А для Иосифа Иосифовича не опасно сюда приезжать? – поинтересовался директор института.

– Это почему вы так решили?

– Ну вы же сказали, что для вас опасно.

– Иосифу Иосифовичу хуже не будет! – успокоил его Чупс.

…Невидимая Рука Рынка и Чешуйчатый Свинокрыл очень внимательно слушали этот разговор.

– Нет, за их дурацким дипломом точно никто не поехал бы, тем более в такое время, – задумчиво сказала Невидимая Рука Рынка. – Видимо, это к нам инспекция.

– Какая?

– Тот, Кому подхрюкивают.

– Бадьин? – усмехнулся Свинокрыл. – Так вот еще не хватало ему подхрюкивать. Нам он не начальник.

– Он-то не начальник, а вот с кем он разговаривает – начальник.

Глаза Чещуйчатого наполнились таким же суеверным ужасом, каким недавно наполнились глаза Грофа:

– Ты знаешь его имя!

– Да. Теперь и ты знаешь. Его зовут Тот, Кому подхрюкивают.

– Подожди, но разве Боря-дурачок знает больше меня? – обиженно поинтересовался Свинокрыл.

– Получается, что так, – подтвердила Невидимая Рука Рынка. – Он хуже многих из наших, поэтому его доступ к закрытой информации выше, чем даже у некоторых свинокрылов. Даже чешуйчатых.

 

Два совещания

 

– Мы очень счастливы, глубокоуважаемый Иосиф Иосифович, для нас великая честь, что вы согласились принять диплом почетного профессора нашего НИИ экономики, – взволнованно говорил Гроф, стоя навытяжку перед господином Бадьиным. В руках директора был диплом, который по окончании речи он вручил американцу.

Тот взял диплом, пожал Грофу руку. Затем заглянул в бумажку и прочитал:

– Когда возьмешь диплом, то не смейся на этого дурачка. Это не читать.

Гроф и все присутствующие напряглись, а Бадьин, как ни в чем ни бывало, продолжил:

– А вот это читать. Для меня большая честь принять диплом вашего НИИ. Свободный мир возлагает на него большие надежды, поэтому нам приятно, что вы это цените. Сегодня я передам вам очень необычную компьютерную программу.  Она называется «Цифровые рептилоиды». Благодаря ей, вы сможете более эффективно выполнять те задачи, которые перед вами стоят, чтобы остановить ту расползающуюся тьму мракобесия, во власти которой сейчас оказалась ваша страна.

Бадьин говорил достаточно долго, и по мере того, как он говорил, даже видавшему виду Грофу стало как-то не по себе.

А в это время Невидимая Рука Рынка и Чешуйчатый Свинокрыл стояли навытяжку перед Тем, Кому подхрюкивают.

Он вводил их в курс дела – кто такие цифровые рептилоиды, какие их задачи, каким должно быть у них с ними взаимодействие.  Эгрегоры боялись прибывшего вместе с Бадьиным наверное даже больше, чем Гроф боялся Бадьина. А кого-кого, а их непросто было напугать.

 

 

Инновации в действии

 

–  В чем смысл этих цифровых рептилоидов, никак не пойму, – недовольно сказал Свинокрыл Невидимой Руке.

– А по-моему все предельно просто, – ответила та. – Они как Лилит объединены с компьютерной сетью.

– То есть они более зависят от материи, чем мы? – приободрился Чешуйчатый.

– От неё все зависят, кроме Того, Кого мы не называем. И то Он с ней соединился. Но ты прав в том, что зависимость цифровых рептилоидов от материи иная, чем наша. Они могут потерять силу от сбоев электроэнергии.

– А зачем их прислали?

– Для диверсий, зачем же ещё. Под прикрытием НИИ экономики они должны вторгнуться в разные электронные сети страны, и их разрушить.

– Вот бы тебя послушали члены ордена Подхрюкивающих сателлитов – назвали бы русской пропагандисткой, – усмехнулся Свинокрыл.

– А нечего им подслушивать, – возразила Невидимая Рука Рынка.

Между тем, благодаря тому, что НИИ экономики был подключён к общей сети университета, а та, в свою очередь, была подключена к сети Министерства, рептилоиды без всяких помех туда проникли и начали свою разрушительную работу.

Пользуясь тем, что объём документации стал настолько огромным, что никто её не читал, они внедрялись во многие значимые документы, заменяя некоторые предложения, а местами только слова, но таким образом, что это меняло содержание документов принципиальным образом.

Кощеева смерть была в игле, а цифровые рептилоиды зависели от сервера, находившегося в НИИ экономики. Сервер этот был за залой заседания ордена Подхрюкивающих сателлитов под памятником Чешуйчатому Свинокрылу и Невидимой Руке рынка.

– Надо же: если на этот сервер попадёт определенная влага, то цифровые рептилоиды потеряют силу! – задумчиво сказал Свинокрыл.

– Ну, это же не простая вода должна быть, –возразила та.

– Да, но и не такая влага, которую негде взять.

– Сейчас таких вроде бы сложно найти, кто мог бы такое сделать.

– А как же наш предшественник? Он ведь и жил за счёт такой влаги, и она поступала к нему на постоянной основе в достаточном количестве.

– Время было другое.

– Но времена могут возвращаться, что сказал тебе без меня Тот, кому подхрюкивают?

– Что если мы не устережем рептилоидов, то нас отсюда уберут.

– Значит, и мы можем зависеть от такой глупости…

– Да, горизонтальные связи и зависимости намного непредсказуемее, чем мы обычно считаем…

Свинокрыл недовольно хрюкнул и мрачно удалился думать об угрозе, которую в отличие от Невидимой Руки Рынка он уже начал ощущать.

 

Петля времени

 

Семён Семёнович Горбунков с виноватым видом стоял перед Филиппом Филипповичем Борменталем, а его друг и начальник осуждающе смотрел на него; также, как и кошки и собаки, чей вид являл собой совершенное презрение. За столом сидел и профессор Барт.

– Ну, Семён Семёнович! – только и смог сокрушенно сказать Борменталь.

– Вы правда ничего не помните? – спросил Горбунькова Барт.

Тот отрицательно помотал головой.

А случилось вот что. Выпив три бутылки водки, доцент-поэт отправился зачем-то в НИИ экономики. Охрану там не держали, надеясь на Чешуйчатого Свинокрыла и Невидимую Руку Рынка, но те почему-то не сумели остановить Горбунькова. А тот, как на автомате, подошёл к серверу и отлил на него. После чего произошло короткое замыкание, и полетела вся сеть не только НИИ, но и всего университета, да так, что повреждения коснулись и сети Министерства.

– Его посадят? – грустно спросил Борменталь.

– А вот и нет: все камеры видеонаблюдения тоже полетели, и доказать, что это именно он помочился на сервер невозможно.

Филипп Филиппович облегченно вздохнул, а Семён Семёнович приободрился и попробовал перейти в наступление:

– Профессор, а если нет камер, то откуда же вы знаете, что это я? Может, вы это сами сделали, а решили на меня свалить, пользуясь моим беспомощным состоянием?

Барт так на него посмотрел, что он сразу замолчал.

– Из-за допущенной аварии в университете закрывают НИИ экономики. И полностью меняют ректорат, –  продолжил профессор.

– Ничего себе! Да я герой прямо! – присвистнул Горбуньков.

– А кто будет ректором? – поинтересовался Борменталь.

– Не поверите, но ректором будет Акакий Мардариевич Иванов. Он вновь оказался востребован.

– Петля времени, – сказал Семён Семёнович.

– В смысле? – переспросил его Филипп Филиппович.

– В смысле, что все возвращается.

 

Между тем в бывшем НИИ экономики Невидимая Рука Рынка и Чешуйчатый Свинокрыл передавали дела вернувшемуся Дракону.

– Вот уж не думал, что тебя сюда вместо нас пришлют, – недоброжелательно сказал Чешуйчатый.

– Сам не думал, но это не мы решаем, — философски ответил Дракон, и, не удержавшись, съязвил:  – Надо же было не устеречь цифровых рептилоидов.

– А тебе неважно, наверное, будет без озера, – попытался уколоть его Свинокрыл.

– Ну, почему же без озера, – усмехнулся Дракон. – На озеро у меня самые хорошие шансы.

– Это как? – не выдержала уже Невидимая Рука Рынка. – Иванова назначают ректором, но он не пьет. А Борис Николаевич так и давно не пьёт, и не пойдёт он в университет.

– А он и не нужен: я по своим каналам добился, что проректором поставят Горбунькова, – торжествующе посмотрел на них Дракон.

– Это после того, что он натворил?

– Но он же не специально. А теперь пусть отрабатывает принесённый ущерб.

– Да, тогда шансы на озеро у тебя есть, – грустно сказал Свинокрыл. – А он и правда не виноват: он об этой ситуации даже стих когда-то сочинил, ещё говорил, что это пророчество, только забыл его потом.

– А ты чего молчал? – возмутилась Невидимая Рука Рынка. – Мы бы его сюда не допустили…

– Нет, это было уже не в вашей власти – ведь есть и другие силы, перед которыми мы бессильны, – возразил Дракон. И, прощаясь с теми, кто его когда-то сменил, и кого теперь он вновь менял, злорадно добавил: – А памятник вам мы, пожалуй, снесем. Надо университет восстанавливать.

– А тебе какая разница,  под чем у тебя озеро будет? – возмутился Свинокрыл.

– Под университетом посолиднее, чем под памятником, – веско ответил Дракон. – И потом: возврат к старому, так возврат к старому. В старом мы тоже неплохо отрывались. Так что рано они радуются. А вы что: расстроились, что памятник снесут? Так не грустите: земная слава преходящая.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.